«Мариуполь — теперь мертвый город без души». Рассказ жены военного ВСУ, которая прожила в оккупации три года
Уже четвертый год май несет на себе печать трагедии Мариуполя. 16 мая 2022 года украинские военные начали выход с «Азовстали», город окончательно оккупировали. Триумф для России, боль для всех, кто выехал, и для большинства тех, кто остался. «Новости Донбасса» поговорили с Марией Коротковой, которая пережила не только боевые действия и блокаду, но и оккупацию. Из Мариуполя она выехала в прошлом году (2025). Во что превращается город, кто теперь там живет, можно ли попасть к врачу — обо всем этом «Новости Донбасса» спросили у Марии, которая видела, как изменился Мариуполь.
«Познакомились с мужем возле драмтеатра»
«Мариуполь — теперь мертвый город. Город фасадов. Если это сгоревший дом, то внутри он сгоревший. Только фасады сделали, окна поставили. Все это картинка на показ. Душа Мариуполя — ее убили. “Освободили” от всего. От людей, от жизни, от квартир, от семей», — говорит с горечью мариупольчанка Мария Короткова.
Мария с детьми покинула Мариуполь летом 2025 года — вероятно, навсегда. Больше трех лет они прожили в оккупации. Пока семья находилась за «железным занавесом» захваченного города, мужа Марии Максима — военнослужащего 36 бригады ВСУ — удерживали в плену в колонии строгого режима в Суходольске Луганской области. Во время боев за Мариуполь он дислоцировался на заводе им. Ильича, получил осколочное ранение. Весной 2022-го попал в плен, весной 2025-го вернулся.
«Подавали списки, а ФСБ его вычеркивала. Когда был обмен “1000 на 1000”, он попал в последние 300. Они где-то прокололись по количеству, и им надо было добить», — говорит Мария, объясняя, что возвращать ее мужа россияне совсем не планировали.
Мы говорим с Марией в относительно тихом в этот день, расцветающем апрельском Киеве. Весна всегда дает надежду на что-то хорошее впереди, но та весна четыре года назад была другой — черной от дыма пожаров в обстрелянных многоэтажках, которые стали могилами для сотен мариупольцев. Вспоминая пережитое, Мария много улыбается, с оптимизмом говорит, что это своеобразная терапия, но в ее глазах — боль.
«Я родилась в Мариуполе. В Мариуполе прошла наша жизнь. С мужем мы познакомились тоже в Мариуполе, возле драмтеатра — такое у нас там было место для прогулок, одно из центральных. Вышла замуж. Дети родились», — пересказывает Мария хронологию своей жизни, а я понимаю, что даже самые светлые воспоминания мариупольцев, такие как знакомство с любимым возле разрушенного россиянами драмтеатра, теперь залиты кровью.
В 2006-м муж Марии Максим стал военнослужащим пограничных войск. С 2014-го Мариуполь неоднократно обстреливали. Семья Коротковых знала, что такое война, но к тому, что началось 24 февраля 2022 года, никто не был готов.
«К такому не подготовишься. 24 февраля я проснулась от уведомления, потому что начали писать в школьной группе, куда детей. Я сначала не поняла. На нашем краю города было тихо, в районе АС-2», — вспоминает Мария.
Детей, еще школьников, женщина отправила в этот же день в Запорожскую область к родственникам, с мужем она общалась изредка через SMS — он был уже на позициях. В городе, на который надвигалась буря большой войны, Мария осталась одна. 3 марта пропал свет, газ, вода и связь.
«Самое страшное — незнание, что с родными. Ты не знаешь, как муж, как у детей обстановка. Правильно ли ты поступила, что отправила их туда. Если бы с ними что-то случилось, мы бы, наверное, себе не простили», — с болью говорит Мария.
3 марта ее район обстреляли «градами». АС-2 — это запад Мариуполя в сторону Бердянска, в который на тот момент уже зашла армия РФ. Дальность «града» — до 40 километров, что дает понимание, на каком расстоянии до окраин Мариуполя были россияне. Гуманитарная ситуация ухудшалась, поэтому спустя 10 дней после начала полномасштабной войны полиция открыла местные супермаркеты, чтобы люди смогли запастись продуктами. Мария взяла хлеб, то, что долго хранится. Говорит, все уже понимали, что боевые действия надолго.
«Мы с соседями как-то разговаривали и я сказала: “Самое страшное, чего боюсь, — это авиация”. И буквально на следующее утро прилетела авиация. Там уже разрушения совсем другие. У тебя на глазах меняется ландшафт города», — вспоминает Мария Короткова.
Российская бомба полностью разрушила пять этажей в многоэтажке возле дома Марии. Девятиэтажка рядом сложилась от крыши до подвала. Людей, которые оставались внутри, просто засыпало.
Дырявый потолок рядом с «Невским»
Вскоре район, где жила Мария, оккупировали. Так называемая зачистка прошла 16 марта. Примерно половину города уже контролировала Россия. В этот же день, 16 марта, армия РФ сбросила авиабомбы на драмтеатр, возле которого много лет назад познакомились Мария и Максим.
«Сначала зашли “ДНР”. Я вам честно скажу: выглядели они так себе, видать, что нашли, с кого-то сняли, то и надели. Когда уже российская армия зашла, да, там уже было видно», — рассказывает Мария.
В подъезде, где жила семья Коротковых, уцелели только две квартиры. Жилая осталась лишь одна — их квартира. Накануне зимы россияне решили отремонтировать дом. Сняли плиты и крышу, но подрядчик получил деньги за ремонт и исчез. То, что уцелело, уничтожили дождь и снег. Проводка перегорела. Из-за перепада температур обои в квартире Марии отклеивались пластами. Зато буквально через дорогу сразу после оккупации начали строить микрорайон «Невский». В основном под ипотеку, а не для тех, кто остался без жилья.
«Там еще активные боевые действия продолжаются, а они уже идут строить “Невский”. То есть по факту, наверное, уже было все подготовлено. Компенсационное жилье — это “Невский”, “Изумрудный” и дома Таруты в районе “Азовстали”. Там они стояли, эти коробки, я уже не помню сколько. Их достроили, людям выдают. Конечно, оно будет разваливаться, если оно стояло лет 15», — рассказывает Мария.
Именно «Невский» демонстративно показывали Путину во время его первого и пока что единственного визита в Мариуполь. Но от хозяина Кремля скрыли главное — то, что «Невский» начал рушиться буквально сразу же после сдачи. Россияне экономили на материалах и сделали все на скорую руку.
Врачей не хватает. Люди умирают
После захвата Мариуполя Мария стала искать работу. Где ее муж и жив ли он, женщина не знала. К концу весны 2022-го в городе не работало практически ничего. Даже магазины. Инфраструктура оказалась в полном коллапсе.
«Я пошла в больницу в 17-м микрорайоне — единственную, которая работала. Пришла, говорю: “Нужна работа. У меня нет медицинского образования, но хоть кем-то куда-то”. Сказали: “Поднимайтесь на шестой этаж, там нужны санитарки в неврологии”. Работала там до 2024 года. Сначала санитаркой, потом сестрой-хозяйкой», — вспоминает Мария.
Больницы, поликлиники и роддомы в Мариуполе во время боев неоднократно становились мишенями армии РФ. Частично пострадало и одно из отделений областной больницы интенсивного лечения, где работала Мария. Поэтому после оккупации Мариуполя его закрыли на ремонт. К тому же в восьмиэтажном здании не работал ни один лифт.
«Неврологию переместили в офтальмологию. Представляете, глазное отделение, и мы с нашими лежачими больными. Неврология — это инсульты, все остальное. Это такой дурдом был. Это невыносимо, когда мы на шестом этаже, лежачие больные, и двое санитаров на смене приемного отделения тащат пациента на шестой этаж на носилках. До лета 2025-го лифты стояли, как “памятник былой славы”», — иронизирует Мария.
Все три года, пока Мария оставалась в Мариуполе до отъезда, врачей в городе катастрофически не хватало. Поэтому в неврологию везли и людей с психическими заболеваниями, и пациентов из пригорода, даже из оккупированной части Запорожской области, и военных. Первые два года в Мариуполе работала только эта больница.
«Онкология открылась в 2024-м. Потом отделения этой больницы разбросали в другие места. Девятка на Черемушках (микрорайон в Мариуполе — ред.) начала немного функционировать. Детей сначала тоже к нам привозили. Потом уже, когда началось узаконивание этого всего, стало проблемой, что у наших врачей нет лицензии работать с детьми», — говорит Мария.
Всех детей отправляли лечиться в Донецк, хотя в некоторых случаях время начала лечения играло критическую роль.
«Привезли к нам девочку. Утром собиралась в школу, стало плохо, потеряла сознание. Сделали КТ — геморрагический инсульт. Это кровоизлияние в мозг, операция — 100%. А наши врачи не могут ее взять на стол, потому что это подсудное дело. Они могут помочь, но официально не имеют права. Позвонили в Донецк, чтобы вызвать реанимацию. Они приехали и ее забрали, по-моему, в полпервого дня. С полвосьмого утра она пролежала в приемке. Ей там чуть-чуть снизили давление в головном мозге и все. 11 дней она в Донецке пролежала и скончалась», — вспоминает Мария.
До сих пор не хватает в Мариуполе и взрослых специалистов. А на такие процедуры, как МРТ, люди ездят даже в Ростов. Там не только меньшие очереди, но и дешевле.
«Люди ждут приезда якутов, бурятов (речь о программе РФ “Земский доктор” — ред.), чтобы прооперироваться. Девочки-медсестры там штук 50, наверное, этих тетрадок заполнили, чтобы в очередь записать людей, которые хотят бесплатно оперироваться», — говорит Мария.
«Хочешь жить — давай, все делай»
В первые месяцы после оккупации в Мариуполе можно было работать буквально на «честном слове», но постепенно Россия вводила все новые и новые правила, чтобы принудить людей получать паспорта РФ. Сначала на украинские документы Марии оформили карточку «банка» группировки «ДНР». Потом СНИЛС — тоже на украинский паспорт.
«Нам централизованно это делали. Даешь ксерокопии, тебе потом приносят. Не надо было с утра стоять, очередь занимать. Потом уже началось о паспортах. Мне пришлось отдельно его получать. Я все-таки туда поехала, подала. До последнего тянула, но хочешь жить — давай, все делай. Через 10 дней получила. Символично, что паспорт получала напротив завода Ильича. Я когда мимо проезжала, прямо все переворачивалось внутри», — говорит Мария Короткова.
Паспорт РФ пришлось получить и дочери Марии. Когда на Запорожском направлении начались более жесткие боевые действия, ее дети вернулись в Мариуполь. Дочь поступила в колледж, сын учился в школе. Сложнее всего было скрывать факт того, что их отец в российском плену.
«Как им сидеть на истории, когда им рассказывают, что их “освободили от нацистов”. Получается, что их папа — нацист? Им было обидно. Раньше папа был герой, а теперь… Они с осторожностью общались с другими детьми. Когда уже там полгода с ребятами были знакомы, тогда только говорили об отце. Ведь не знаешь, что за человек. Сейчас он тебе улыбнется, а дальше пойдет и непонятно что расскажет», — рассуждает Мария.
И такие выводы имеют основание. После захвата Мариуполя Россия сразу начала активно привлекать детей в различные, как их называют, патриотические организации — «Движение первых», «Юнармия», где доносы особо поощряются. Участники имеют большие привилегии — например, получают повышенные стипендии. Такой стипендии у дочери Марии не было, потому что ее дети не стали участниками этих движений.
«Хотя она была третья в своей группе по успеваемости. Училась отлично, но, как нам говорили, не активная. На тот момент она уже осознавала, что у нее есть свои принципы. У нее было три-четыре человека, которые действительно помнят, кто они, где они и зачем они. Которые остались в Мариуполе либо от безысходности, либо просто не выпускают», — вспоминает Мария.
Мариуполь — теперь искусственно заселенный город
За те три года, которые семья провела в оккупации, Мариуполь очень изменился. И речь даже не об экстерьере города. А об атмосфере в нем, ощущении свободы, которой там теперь нет.
«Чувствуешь себя чужим. Ты ходишь, вроде бы улицы знакомые, но облик города меняется не в плане улиц, а в плане людей. Много приезжих с Кавказа, из Чечни, из Дагестана, Узбекистана, москвичей. Сейчас уже доминирующая масса — это приезжие, это искусственно заселенный город. Неприятно, что город, в котором ты родился, вырос, где росли твои дети, в итоге становится не твоим, и ты там не нужен», — с горечью говорит Мария.
Отношение к местным, по ее словам, все хуже. Зарплата рядового мариупольца — 30–50 тысяч рублей в лучшем случае, у приезжих — в два раза больше. Так называемым гастролерам оплачивают жилье в то время, когда местные не могут добиться компенсации за разрушенные квартиры.
«Местному строителю платят до 2,5 тысячи рублей в день, приезжему — 5 тысяч. И где справедливость? Но люди, которые там остались, со временем привыкают, принимают эту политику. Кто-то тихо это обсуждает, но не высказывается открыто, потому что понимает, что это чревато», — рассуждает Мария Короткова.
После захвата Мария с детьми прожила в их родном, но на самом деле уже чужом городе более трех лет. В мае прошлого года Максим вернулся из плена по обмену, и семья решила покинуть Мариуполь. Воспользовались услугами перевозчиков, которым заплатили по 25 тысяч рублей с человека. Выезжали через Беларусь и гуманитарный коридор «Доманово — Мокраны». В Мариуполе никто так и не узнал, что муж Марии был в российском плену. Еще весной 2022-го она сожгла многие его документы. Остались лишь контракты, награды и форма, правда, без шевронов. Мария говорит: не поднялась рука это уничтожить. Но от сотрудников ФСБ при выезде такую информацию не скроешь. Чтобы не вызывать лишних вопросов, Марии пришлось говорить о муже максимально холодно. Она сказала, что едет в Украину на время, а в Мариуполь вернется. Хотя понимала, что это, вероятно, навсегда.
В Мариуполе у семьи Коротковых остались некоторые родственники, но их квартиру уже опечатали, как «бесхозную», поэтому возвращаться им просто некуда. Теперь они в Киеве. Строят новую жизнь. Дочь поступила в университет, сын пока учится в школе. Мария говорит: главное, что все вместе:
«Тут мы выдохнули. Тут мы есть мы. Не нужно бояться что-то сказать, где-то что-то осудить».
Материал создан при поддержке «Медиасети».
