Печать войны. Рубцы и шрамы уже стали частью образа украинцев времен российской агрессии. Рассказываем о пациентах и врачах-волонтерах, которые лечат эти раны
Январь минувшего года. В Киеве, на платформе одной из центральных станций метро, стоит военный с букетом. Правую часть лица пересекает багровый шрам, от виска до уголка рта. Правая кисть такого же багрового цвета, с неровностями. Пассажиры огибают военного с двух сторон, как ручьи. Несколько человек на секунду задерживают в безмолвной благодарности руку у сердца, хоть по поводу этого жеста сломано много копий: не вторжение ли это в частное пространство? Вдруг кто-то не хочет всё время находиться в центре внимания?
У военного атлетическое сложение, он заметно выше остальных. Посматривает на эскалатор поверх голов, не оглядывается. А как раз за ним — лайтбокс, щит со световой социальной рекламой национальной программы «Неопалимые». Возникает надпись: «Рубцы означают жизнь». Девушка в меховых наушниках спускается с эскалатора и машет издали: «Иду!» Он спешит навстречу.
Никогда прежде я не видела настолько воплощенного символизма…
Рубцы от ожогов и шрамы после самых «популярных» минно-взрывных ранений; следы, оставленные на лицах и телах пленных садистами в российской военной форме или в белых халатах, — то, что берутся ликвидировать «Неопалимые». Рассказываю об этом проекте, рожденном частным бизнесом, о врачах-волонтерах и их пациентах.
«Во мне застрял осколок “Искандера”»
Светлана, работающая пенсионерка, Черноморск Одесской области:
— Я работаю в морском торговом порту, занимаюсь нормированием труда сдельщиков, докеров-механизаторов на погрузке судов, зарплату насчитываю. Мы зерно возим по зерновому коридору. С начала войны я была на простое. Потом начальство вызвало: «Экономисты нужны!» С напарницей сидели в одном кабинете, но она в отпуск ушла, нагрузка стала вдвое больше.
И в тот день, 4 июля 24-го года, я хотела остаться до позднего вечера, чтобы всё успеть. Но без двадцати пять загудела тревога, а рабочий день заканчивается в пять. Сумку взяла, телефон новый в нее бросила, отнесла к двери, чтоб идти в укрытие, и вернулась к своему столу у окна — комп выключить. Раз тревога, думаю, возвращаться уже не стану — неизвестно, на сколько затянется. И всё. Больше ничего не помню. Ни свиста, ни удара не слышала.
Спасатели вытащили меня из-под завалов через час после удара. Еще и горячими разбитыми стеклами засыпало, потому что оконные рамы вылетели и двери. Это был «Искандер». Ракета попала на территорию порта, в остановку транспорта, откуда развозка забирала обычно наших людей. И там яма огромная образовалась… Напарнице, той, что в отпуск уходила, скинули потом видео с видеокамеры. Она понемножку «просвещала» меня, порциями.
Двухэтажное здание, я на втором этаже работала, стало непригодно, разрушено. На первом моя хорошая знакомая, Валентина, погибла, и еще одна женщина, а я чудом жива осталось.
Трое суток без сознания в реанимации городской больницы. Случилось это в четверг, а «возвращаться» я стала в субботу, и тогда отключили от аппарата. На груди слева, вот тут, очень большой шрам: попали осколки стекла. Потому непрямой массаж сердца делать не могли: раскрытая была рана, хоть кровь уже не шла, до того вытекло много. Сердце два раза останавливалось. Медсестричка дала мне свою кровь прямым переливанием. И рядом люди раненые лежали, им медсестры тоже давали собственную кровь, пока привезли запасы. Всё позже рассказал сын. В Черноморске врачи приняли решение, хоть тут не Киев и даже не Одесса, делать мне прямой массаж сердца.
Закария Мохаммед, сириец, заведующий хирургическим отделением, руководил бригадой хирургов. Написал в группе коллегам: «Все, кто в городе, все сюда!» Потому что еще два тяжелых пациента поступило с нашей фирмы, а еще начальник терминала, зам по кадрам, начальник склада. Хирурги волновались, от сестер знаю. Столько сложных операций одновременно, кошмар. Повезло, что Закария в Черноморск переехал! Он холодным умом отдавал приказы, как действовать. Позже, 31 января 2025 года, ночью, Закарии стеклом руку ранило прямо в операционной, когда спасал человека, а дрон ударил рядом с больницей. Врач-герой, напишите прямо так в газете. Россия над его страной тоже издевалась.
«Фото той поры не показываю никому»
— Мне повезло, что обошлось без повреждения внутренних органов, — продолжает Светлана. — Только перебита височная кость. Сказали — буквально миллиметр до вены. Кость заживала с июля до февраля, дважды чистили. И вот тут, во лбу, видите, выпуклость — осколок ракеты. Нейрохирург после МРТ объяснил, что не будем его трогать на данный момент, осколок маленький, врос в мягкие ткани.
Но столько шрамов по телу: руки, бедра, живот, спина, только ноги более-менее. Гноилось, кровило, живого места в прямом смысле не видно. Мне давали те же препараты, что и военным при перевязках дают, чтобы меньше болело, когда [бинты] отрывают. И Закария дважды в день в палату приходил. А через месяц: «Всё, Светлана, пойдете домой, а к нам на перевязки. Надо привыкать снова жить в социуме». Я даже обиделась, но потом поняла, что решение правильное. Он видел, что я здесь не развиваюсь как пациент. Надо оживать, двигаться, а не хронической больной становиться.
За мной ухаживали дома муж и мама. У меня еще были зубы выбиты, пальцы правой руки висели. Я никогда не обращалась к врачам до своих шестидесяти, поверьте. Ни операций, ничего.
Муж жалел и переживал, что я такая израненная, сам находился в сильном стрессе. Мы очень хорошо жизнь прожили. И 6 марта я его похоронила, сердце… (Плачет.) Извините.
Потом сын возил на процедуры в Одессу, восстанавливали сухожилия. Зубы сделали, металлокерамику, нарастили на штифты. Но на лице такой шрам, что рот не в состоянии открыть нормально, стоматолог намучился. На голове два шрама, с глазом проблема. У меня фотография осталась с той поры, никому ее не показываю.
Сидела дома пять месяцев, читала интернет. Мало информации о восстановлении таких гражданских, как я. В основном программы для военных — ну, это правильно. А я всё равно думала, что мне делать, я по-человечески выглядеть хочу. Возможности поехать на пластические операции в Германию или Израиль нет. Почитала, сколько стоит у нас эстетическая косметология, — безумно дорого. На зарплату и пенсию не осилю. Пробовала в двух одесских клиниках хирургическим способом лицо поправить — такое страшное, надутое, синее.
В октябре прошлого года случайно нашла в сети национальную программу «Неопалимые». Удивилась. Как это бесплатно, только анкету заполнить? Ладно, ничего не теряю. Ни с кем не контактировала предварительно, просто заполнила и отправила. Звонят: «Вы готовы в другой город приехать?» «Очень хочу, но далеко от Черноморска не имею возможности». Пообещали не забыть. А в январе перезвонили: «В Одессе к “Неопалимым” присоединилась клиника “Вита”. Сможете ездить на процедуры к дерматологу-косметологу Виктории Хрущ?» Я прямо растерялась от радости: «Да, сын отвезет, спасибо!»
Виктория Ивановна делала мне уколы в щеку и в руку. Курс закончился, на лазерную шлифовку рубцов, сказали, можно через год. Тут я уже сама обратилась к администраторам «Неопалимых»: есть ли возможность продолжить лечение? Лоб уже пусть остается как есть, а вот с глазом, щекой и ртом хотела бы, чтобы помогли.
Приезжала на процедуры во Львов, в клинику к доктору Туркевичу. А сейчас еду на операцию в Ужгород. Да, ни копейки нигде не платила. Благодарность всем, кто это придумал.
Понимаете, было сложно на улице показаться. Хотя друзья говорили: «Радуйся, что вообще на белом свете осталась, шрамы — дело такое. Ты же не девочка, чтобы переживать из-за внешности». Работаю снова, в той же должности. Начальство пошло навстречу, выделило кабинет. Только уже в городе, потому что психосоматика не позволяет даже приблизиться к порту.
«Я триста, я триста, прилет»
Яна Залевская — военнослужащая 59-й отдельной мотопехотной бригады. Начинала с журналистики, стала боевым медиком, потом оператором FPV-дронов. 4 августа 2024 года получила ранения — на выходе из блиндажа ее атаковал российский дрон. «Кричу хлопцам: я триста, я триста, прилет, я триста», — вспоминала Яна. Последствия атаки — отсутствие правой барабанной перепонки в ухе и части левой, обломки в глазах и по всему телу, ожоги рук и живота. Проходит лечение в рамках Национальной программы бесплатной внешней реабилитации «Неопалимые». Это процедуры фотодинамической терапии LED-лампой и специальные процедуры пикосекундным лазером, который убирает травматический татуаж (порох, мелкие обломки, грязь, углубившуюся в кожу). Яна планирует вернуться на фронт. (по материалам движения Veteranka и сайта «Неопалимые»)
«Третьего ребенка скрыл — иначе бы в ВСУ не взяли»
Дмитро Семенюк, военный-доброволец за 40:
— Я лечусь у «Неопалимых», но дома не сижу. Устроился машинистом башенного крана, хоть по образованию инженер. Нравится на высоте! Тепло, кондиционер, и народа вокруг нет — полная асептика и антисептика — всё как доктор сказала. (Смеется.)
Начало вторжения застал у себя в селе Княжичи, под Киевом, это направление Ирпеня. Русня до нас десять километров не дошла. Местные хлопцы сразу записались в ДФТГ, добровольческое подразделение территориальной громады (общины, укр. — Прим. авт.). Подчинялись мы командиру ближайшего бата теробороны. Оружие через месяц выдали, а до того бегали с домашними дробовиками — охотники же. Боевые действия в Княжичах не велись. Летало над головой, взрывалось, это да. Потом мне там скучно стало. К концу двадцать второго, смотрю, больше похожи на показуху наши действия: «Я не в армии, но, типа, при деле». Пошел в военкомат оформляться в ВСУ. Третьего ребенка, у меня их трое, скрыл. Иначе бы не взяли. (Смеется.) Жена не знала.
Люди тогда уже разделились на два лагеря. «Лучше я дома останусь ховаться (прятаться, укр. — Прим. авт.) или в СЗЧ (самовольное оставление части, укр. — Прим. авт.), зато живой». А другие: нет, стыдно, нельзя отдавать свою землю. Потому что, если орки Украину захватят, они не будут выяснять, больной ты или многодетный. Русскую форму надел — и вперед, на Польшу!
Сейчас при желании можно себе выбрать, где служить, — ПВО, дронщики, радиоэлектронная защита, не обязательно пехота. Хотя девяносто процентов, что в пехоту попадешь при любом раскладе, пусть не сразу, а через время. Но если на фронте не останется нас, мотивированных, чтобы молодым вкладывали в головы нормальную информацию, то они побегут. А если рядом мотивированный и объясняет психологию, то и молодой похожим на него становится… (Мы сидим в уличном кафе, недалеко от спортклуба, как на подиуме, по которому время от времени проходят маскулинные представители мужского пола. Дмитро провожает их взглядом, в котором нет ни раздражения, ни презрения.) У меня на самом деле столько таких вот сцыкунов было! Но ни один в СЗЧ не рванул. Привыкли, воюют.
Направили меня в 32-ю отдельную механизированную бригаду, потом на учебу в Германию. Сразу после учебы мы здорово получили трендюлей: необстрелянные же. А когда вывели, состав пополнили и стали ставить на горячие точки по всему фронту, где прорывы: на Купянское направление, на Сумское, на Торецкое. Поняли, что на ротацию мы не едем, — рексы (опытные, бывалые бойцы, военный сленг. — Прим. авт.), мол, уже. И так девять месяцев.
«Привыкайте, нас будет много»
Дмитро вспоминает:
— Ранение я получил 24 июня 24-го года, за неделю до дня рождения. Вообще, к любым сюжетам готовился, на войну же шел. Пулевое ранение, осколочное, но не ожоги… Ну уж как случилось. А сейчас мне говорят: боевые бригады для тебя закрыты. В тылу, в штабе сам протирать штаны не хочу. Говорю: «Тогда списывайте!» Инвалидность, вторую группу, на два года дали. Тридцать шесть процентов ожогов тела, после тридцати процентов это положено. Посмотрим, как дальше.
Ранило так: я «Бредли» водил, механик-водитель, в машину влетела эфпивишка (дрон FPV. — Прим. авт.). Из экипажа один живой остался. БК (боекомплект. — Прим. авт.) начал взрываться и патроны в магазинах стрелять… Нас пацаны из другой бригады увидели. Сознание я не терял, хоть и контуженный, уши плохо слышали.
Из Днепра, из больницы Мечникова, повезли в Житомир, не в ожоговое, а в гнойное, в неспециализированную больницу. Где-то что-то перепутали. В Житомире такие: «Что же мы с тобой будем тут делать?» Я весь обмотанный бинтами, как лялечка, мне хуже и хуже.
На третий-четвертый день прошу: «Хочу посмотреть, что под бинтами творится». — «Хорошо подумали, боец?» — «Хорошо». А там всё воспаленное, вот-вот загниет.
Давайте, говорю, что-то радикально решать, а то труба моим рукам. И повезли меня в Киев, в институт Шалимова, тоже неспециализированный, хирургия и трансплантология, потому что ожоговые центры переполнены. Вызвали консультантов. Они объяснили, что со мной делать. Три месяца там куковал, пока зажило, — дальше пересадки.
На реабилитации поездом покатался по Украине — и в Черновцах был, и во Львове. Заходишь в реабцентр, а с порога предупреждают: «У нас не больше четырех недель! Очень большой поток». Списываться я поехал к своим, под Покровск, чтобы месяц не ждать бумаги. Отговаривали: куда в таком состоянии в дорогу? Но на месте комбат сразу отдал мне машину с шофером: «Понимаю, своих хлопцев хочешь увидеть. Давай, я предупредил, заправят без вопросов до полного бака». А сам гонял на мотоцикле. Конечно, командиры такие не все.
Приезжаю к Динамо (позывной. — Прим. авт.), я его по разведке помню, рядом Мирон, еще два наших. И десяток новеньких. Рассматривают меня, как чудо. (Смеется.) Динамо подходит и говорит молодым: «Знаете, кто это? Димон, о котором все говорят. В огне не горит!»
Я недавно смотрел объявления о работе. Пишет одна женщина: «Нужны водители, перегонять военным машины, оплата такая-то». Отвечаю: «Куда приехать? Бесплатно перегоню пацанам». Ушла со связи. Ненавижу, когда войной прикрывают мутки.
Проект «Неопалимые» нашла жена, мы туда позвонили, рассказали. Но оказалось рано. «Вам надо месяцев через десять, лучше через год, чтобы всё зажило». Когда первые процедуры закончились, честно, никаких изменений не заметил. А в этом месяце уже сплю более-менее. Потому что пару часов — и затылок, как иглами, колет. Волосы растут, пробиваются, а рубцы твердые, как резина. Даша (Дарья Свириденко. — Прим. авт.), мой врач, обещает: размягчим кожу. Забыл, как метод называется.
Короче, привыкайте, ребята, что военных с похожими травмами вокруг будет много.
«Сын плачет, не узнает меня»
15 марта 2022 года жизнь 38-летней Наталии Юхмановой из Мариуполя разделилось на до и после. В тот день семья планировала эвакуироваться из осажденного города. Но в дом попала российская ракета. У Натальи были поломаны руки, порваны сухожилия, раздроблена челюсть, искалечено лицо, выбит глаз. «У меня в теле еще миллион осколков остался», — замечает женщина. Муж и мать Юхмановой также получили серьезные ранения. Детей спасло то, что они находились в подвале. Наталья показывает в телефоне свое фото 2021 года: миловидная блондинка с длинными локонами. А следом — снимок, сделанный по ходу лечения: вся в бинтах, струпьях и шрамах.
«Сейчас лучшая пора — ночь, когда дети засыпают и меня никто не видит. Младшему тяжело, не принимает меня такой», — с горечью произносит женщина. На момент съемки телесюжета Юхманова проходила курс процедур во Львовской клинике эстетической медицины (владелец клиники, Александр Туркевич, кандидат медицинских наук, доцент, хирург-дерматолог и отец-основатель «Неопалимых». — Прим. авт.). Рубцы в теменной и подчелюстной области Туркевич называет очень сложными, плюс рубцы от ожогов, трудно поддающиеся коррекции. Но положительная динамика есть, констатируют медики.
(из сюжета украинского «5-го канала»)
Там, где колют ботокс и губы
«Сюда приходят красивые женщины, чтобы стать еще красивее», — придумываю первую фразу, заходя в Центр красоты и медицины. И опасливо озираюсь по сторонам, хоть о себе и так всё знаю. После бессонной ночи и очередной массированной российской атаки с воздуха подглазья черные и кофе уже не лезет. Зато вид витрины с кремами в Центре красоты и медицины А Loft of health сам по себе уже действует терапевтически.
В мае 2025 года все пятеро врачей «Лофта» единогласно сказали «да» инициативе присоединения к программе «Неопалимые». Программа благотворительная, а центр коммерческий. Дополнительная оплата или бонусы не предусмотрены. То есть больше стало только работы, но не денег. Зачем? С этим вопросом появляюсь в кабинете врача Дарьи Свириденко.
У нее в бэкграунде нескольких специальностей: терапевт, пульмонолог, эндоскопист. Училась в Харьковском мединституте, десять лет отдала стационару и реанимации Первой клинической больницы в Киеве. Два ковидных года медперсонал в больнице, без преувеличения, жил.
Ночевали в ординаторских, питались больничными супами. Много смертей, много тяжелых пациентов. Из ковида, не выдохнув, окунулись прямо в войну.
Многие киевляне под бомбежками выезжали в эвакуацию. Кто-то с дороги звонил «по знакомству» молодой заведующей отделением: ой, мы переведем деньги на карту, только побеспокойтесь о наших родителях, пожалуйста, старики дома остались! Другие бросали бабушек с дедушками на соседей или вообще в закрытой квартире, было и такое. Вместе с начмедом искала ключи, организовывала горячее питание.
— Однажды я, неживая от усталости, спускалась в метро и увидела баннер «Давно ли ты обращался к своему семейному врачу?» Подумала: а я ведь врач и тоже человек. Почему никто не спрашивает, как мы? — произносит 37-летняя Дарья.
Продолжала держаться на силе воли до тех пор, пока в марте двадцать третьего не привезли мальчика с простреленной головой.
— Умер прямо на столе. И я поняла: закончился ресурс, не в состоянии больше помогать другим.
Оставлять профессию она не хотела. Целительным оказалось решение откликнуться на предложение A Loft of health.
— Сейчас снова чувствую подъем, — утверждает моя собеседница.
Впрочем, в «Лофте», куда позвали Свириденко, каждый в коллективе, так совпало, прожил собственную драматическую историю. Благотворительность для них всегда была не просто нормой, а потребностью. До войны и до того, как присоединились к «Неопалимым», опекали детские дома: покупали и возили туда одежду, игрушки, гуляли с малышами.
— Вы разрушаете мои представления о клиниках красоты, — говорю.
— Я могу колоть и колю ботокс и губы, — парирует Даша. — Разве это характеризует врача как человека?
Когда «заживет» психика
Свириденко весьма жестко отзывается об отсутствии комплексного подхода в системе здравоохранения Украины:
— Еще перед ковидом ликвидировали физкабинеты. В больших больницах они остались, а массово — нет, невыгодно. Теперь же реабилитация после ранений нужна практически всем. Обострились хронические заболевания, которые тоже могут убить. И опять первым реагирует на проблему ответственный бизнес, а не государство!
В качестве примера Даша приводит «Суперхьюманс», реабилитационные центры военной травмы в Одессе, Днепре и Львове, которые построил с начала 2022-го, буквально под взрывами, одесский бизнесмен и меценат Андрей Ставницер. Там специализируются на протезировании, реконструктивной хирургии, реабилитации и психологической поддержке пострадавших от войны взрослых и детей. Делает вывод:
— Но всё равно это капля в море. И то, что мы в «Неопалимых» делаем, — капля. Да, внешность исправляем посильно, шлифуем рубцы. А желание жить дальше после того, что пришлось испытать, остается? Мне говорят: ты слишком глобальные темы поднимаешь, — продолжает моя собеседница. — Никто сейчас в современном мире не имеет такого опыта восстановления, как украинцы. Нам первым придется бороться и с «внутренними рубцами». Я беру по собственной инициативе курс занятий в Павловке (Киевская городская психиатрическая больница имени Павлова. — Прим. авт.), на кафедре, чтобы правильно общаться с пациентами «Неопалимых».
Кто среди них? У Свириденко, например, проходит лечение коллега, старшая медсестра реанимации «Охматдета» Евгения Адиянова, совсем молодая девушка. Женя — одна из жертв удара российской ракеты 8 июля 2024 года по детской клинике «Охматдет» в Киеве. Она эвакуировала лежачих маленьких пациентов, вывозила на каталках, практически последней выбежала из здания.
— Разрыв селезенки, разрыв печени. Долго лечилась в Австрии, зашивали, сегодня собиралась ко мне на прием. И позвонила на рецепцию: не в состоянии даже подняться с кровати, переносит визит, — хмурится Дарья, что-то помечает в блокноте. — Снова физически хуже стало? Другая причина? Мне надо это понимать. И мы тут по такому принципу стараемся работать, не формально: сделал процедуру — и пока-пока. Обсуждаем идеи, советуемся друг с другом.
По словам Дарьи Свириденко, у гражданских пациентов, как правило, психологический надлом чувствуется меньше:
— А у 80 процентов военных с тяжелыми травмами «рубцы» образовались и на отношениях в семье. Их лазером не уберешь. Отсюда разочарование, апатия, зависимость от алкоголя, проблемы с социализацией. Это же были люди мирных профессий, многие прежде даже в армии не служили…
Страна переживает страшное и удивительное время, когда центры красоты становятся в один строй с госпиталями.
Не «Слава России», а ее позор
Андрей Переверзев, военнослужащий 79-й отдельной десантно-штурмовой бригады, в феврале 2024 года получил тяжелое ранение. Позиция, на которой он находился, была уничтожена, блиндаж забросали гранатами. Из блиндажа Переверзева вытащили российские военные. Андрей просил его добить, но в планы оккупантов это не входило. Как и оказание первой медицинской помощи, хоть из открытых ран текла кровь. Правда, позже поставили капельницу и перенесли в подвал для допроса.
Когда выяснили, что перед ними десантник, стали бить по голове полной пятилитровой пластиковой бутылкой воды. Пытки продолжались с полуночи до рассвета. Наутро Андрея всё же доставили в госпиталь: человека с развороченными внутренностями, теряющего сознание, допрашивать оказалось невозможно. Отдали пленного врачам, повязку с глаз сняли и руки развязали только на операционном столе. О том, что произошло дальше, Переверзев узнал после операции. «Тебе взрывом разорвало мочевой пузырь, уретру и прямую кишку. Хирург спас, удалил поврежденную часть кишки, — сказала медсестра. И добавила, кивнув в его сторону: — Не волнуйся, когда вернешься домой, сможешь убрать это или перекрыть татуировкой». Андрей понятия не имел, о чем она. Собрался с силами, приподнял голову с подушки, чтобы посмотреть, и ахнул. Рядом с длинным грубым операционным швом на животе вздулось выжженное «Слава России», а рядом — буква Z. «Я сказал: “Вы все ублюдки. Я перестреляю каждого из вас”», — вспоминал Переверзев. Его избили. Во время записи интервью Андрей предупредил журналистку United 24, глобальной международной платформы, запущенной для поддержки Украины в начале большой войны: «Я могу улыбаться, когда речь идет о страшных вещах. Не обращайте внимания — свойство характера». Военный действительно улыбался. Но глаза оставались ледяными… Переверзев был освобожден из плена в рамках большого обмена «1000 на 1000» в мае 2025 года. Удалением «Славы России» занимался непосредственно Александр Туркевич. «С медицинской точки зрения намного легче с такими шрамами от электрокоагулятора, как в этом случае. Хуже поддаются свастики, которые в плену русские вырезают нашим парням ножом на лбу. Причем не в больничных условиях… Один держит, другой режет по живому», — Туркевич владел своими эмоциями. Чтобы кожные покровы восстановились полностью, Андрею Переверзеву понадобится еще один врач — время. Есть сведения, что над военным издевались в оккупированном Донецке. Украинским спецслужбам уже известны персональные данные хирурга-коллаборанта, современного доктора Менгеле. «Почерк» оказался узнаваемым, особенно в профессиональной медицинской среде.
Координационный штаб по вопросам обращения с военнопленными и «Неопалимые» больше двух лет поддерживают тесный контакт. К сожалению, следы пыток подобного рода обнаруживаются при каждом обмене.
Не просто отдушина
Максим Туркевич — генеральный директор Украинского волонтерского центра, руководитель проекта «Неопалимые». Он не однофамилец, а младший сын врача-дерматолога, владельца Львовской, а теперь еще и Киевской клиники эстетической медицины Александра Туркевича. Мать Максима — тоже врач, у старших братьев «не существовало других вариантов, кроме мединститута», шутит он. Похоже, шутка отражала уклад «правдивої галицької родини» (по смыслу ближе всего переводится как «настоящей галицкой семьи». — Прим. авт.). Макс своевольно сделал шаг в сторону от традиций и поступил в Украинский католический университет во Львове на специальность политолог-экономист.
Война, как принято выражаться, внесла коррективы в жизнь каждого из Туркевичей. В августе 2022-го отцовский бизнес (свою роль Максим, чье поколение выросло с пониманием волонтерства как образа жизни, конечно, отрицает) бесплатно взял на лечение первых пострадавших от военных ожоговых травм. Молодую женщину по имени Наталья, мать двоих детей, переселенку из оккупированного Мариуполя, и Артема из теробороны города.
— Маленькая инициатива в рамках корпоративной социальной ответственности. Для одной, пусть и успешной клиники, она оказалась достаточно затратной из-за стоимости препаратов, — вспоминает Туркевич-младший. — Связались с фармацевтическими компаниями. «А больше операций сможете делать?» — спросили нас. «Если найдем единомышленников — сможем».
— Это вы о косметологических процедурах? — уточняю.
— Если считать косметологией работу над внешними дефектами, то да. А если говорить о механике подхода, о доказательности и скоординированности лечебного процесса… Медицину от косметологии отличает то, что мы решаем проблемы реальные, не надуманные.
Новость о том, чем занялся крутой популярный в своей сфере доктор Туркевич, не осталась незамеченной. Недоумевали: «Зачем ему?» — в основном не слишком успешные коллеги. Остальные ощутили давно забытый, чего скрывать, порыв. Сертифицированные специалисты в расцвете сил, классические дерматологи, дермато- и челюстно-лицевые хирурги, они лет пятнадцать назад охладели к медицине. И тут появилась своего рода отдушина для коммерческих «команд красоты». Помочь стране в тяжелый момент (на фронте у каждого или каждой — кто-то из родных или друзей), помочь просто потому, что есть возможность и умение, получить взамен своего рода психотерапию в виде сопричастности к делу, важному для общества, новый опыт и профессиональное развитие.
«Не сами, а с нами»
В начале 2023 года «Неопалимые» объединяли девять клиник. К моменту нашего с Максимом Туркевичем интервью партнеров насчитывалось больше сорока, в том числе в Варшаве, Кракове и Кишиневе: подключились медики из украинской диаспоры. Локальное начинание развилось до уровня национальной программы бесплатной внешней реабилитации пациентов, взрослых и детей, с деформационной травмой, полученной вследствие войны, до сотрудничества с Министерством охраны здоровья Украины, Министерством ветеранов, ГУР и Координационным штабом по вопросам обращения с военнопленными. «Неопалимые» обзавелись даже собственным международным экспертным советом: именитые врачи из Голландии, Дании, Швейцарии, Вьетнама дают украинским коллегам рекомендации в онлайн-режиме.
— И всё в рамках волонтерства? — уточняю.
Макс, тщательно подбирая слова, посвящает меня в тонкости философии высокооплачиваемых пластических хирургов хоть в Украине, хоть за ее пределами:
— Встречаю одного такого: «Поднял ценник на себя в четыре раза. Богатый клиент всё равно придет, а делать десять операций на потоке мне неинтересно. Изматывает и не приносит удовольствия. У меня имя и имидж. Могу или задорого, или бесплатно».
Но тут же замечает, что, вообще-то, модель сотрудничества в проекте экономически целесообразна:
— Вторую зарплату врачам мы не платим. И, конечно, клиники должны иметь свою соответствующую аппаратуру и оборудование. Но когда они не сами, а с нами, то централизованно получают все необходимые препараты.
Есть лекарства, которые стоят по 100–150 долларов за единицу. Сколько на курс даже одному пациенту требуется, представляете?
Сопутствующие расходы вроде охлаждающих кремов — тоже наша ответственность. Плюс доступ врачей проекта к уникальному комплексному протоколу лечения ожогов и рубцов, полученных в боевых условиях, — рассказывает Максим.
Протокол создали члены этической медкомиссии «Неопалимых»: медицинский директор Туркевич, главврач клиники из Житомира, главврач из Ужгорода и хирург из Чернигова. Сейчас готовится к выпуску версия 2.0. Это этап, который прошли вместе с четырьмя сотнями пациентов.
Спрашиваю, откуда берут необходимые лекарства и препараты. Может, от Красного Креста, в рамках гуманитарной помощи? Максим отрицательно качает головой:
— Сотрудничаем с фармкомпаниями вроде «Эстет Глобал», они дают нам не средства на приобретение, а свою продукцию. С зарубежными производителями через украинские представительства гораздо легче вести дела, чем с международными организациями. И с производителями медицинского оборудования тоже. Крупная немецкая компания тоже специально под наши задачи разработала новую манипулу, то есть насадку для лазера, которым удаляют рубцы.
«Обгоревшая кожа свисала лохмотьями»
В день ракетного обстрела Винницы 14 июля 2022 года Юрий Мысак получил 65 процентов ожогов тела.
Как это случилось, помнит до мелочей. Сел к товарищу в машину — и тут как будто черная туча налетела. Грохот, огонь, крики, людские тела вокруг. Мужчин выбросило из пылающей машины на тротуар. Синтетическая футболка Юрия плавилась прямо на нем. Обгоревшая кожа рук свисала лохмотьями. В шоковом состоянии, с многочисленными ожогами, контузией и разбитой головой Мысак всё же смог самостоятельно добраться до областной больницы имени Пирогова. Оттуда тяжелого пациента срочно перевезли во Львов, затем отправили на полтора месяца интенсивного лечения в Польшу. Возвращение домой принесло новую беду. Начали нарастать грубые рубцы, круглосуточная боль не давала передышки. Юрий не мог самостоятельно одеваться и ходить. Жена заполнила анкету «Неопалимых». Сейчас заметны улучшения, процедуры продолжаются.
(по материалам Министерства охраны здоровья Украины)
Девять из десяти
— Как мне объяснить читателю, почему бизнес не отказывает «Неопалимым» и позволяет себе широкие жесты? — спрашиваю Туркевича.
— Мы показываем стойкие результаты, — отвечает Максим. — Результаты создают фирмам дополнительную репутацию. Это надежней обычной рекламы. Лазерную насадку немцы пустили потом в коммерческие продажи, получили деньги и успех. Война, как бы это ни звучало, — время революционных прорывов в медицине. Нынешние военные травмы, полученные массово, методы их лечения и технологии интересуют мир больше, чем мы думаем.
После каждой массированной ракетно-дроновой атаки России «Неопалимые» напоминают украинцам: мы примем всех, кому потребуется помощь. Так было после трагедии в Сумах в ноябре 2024-го, после удара баллистикой по жилому сектору в Кривом Роге в апреле 2025-го, после попадания ракеты в многоэтажку в Полтаве в феврале 2025-го.
Оксфордская статистика последних лет, по словам Туркевича, свидетельствует, что 89,5 процента всех современных военных травм получены вследствие минно-взрывных ранений, осколочных, с пороховыми остатками.
— То есть потенциально нашими пациентами могут быть девять из десяти военнослужащих, — заключает Макс.
Сколько мирного населения Украины, в том числе детей, отмечены теперь такой же печатью войны, статистика не знает.
Киев
